Так и душа человеческая, подумала Елена, вновь пуская лошадь неспешным шагом. Пожарище - черней черного, четыре страшных года, которые им с Филиппом довелось пережить.

Когда обстоятельства свели двенадцатилетнюю Нелли по дороге в Санкт-Петербург с грядущим супругом ее Филиппом де Роскофом, для того было горькой тайною изгнание, на кое обрек его любимый родитель. Для чего понадобилось убеленному сединами ученому мужу Антуану де Роскофу взять с единственного сына страшную клятву, что никогда не воротится тот во Францию? Для чего требовал, чтобы Филипп обрел новую родину в отдаленной России?

Но уж третий год запоздалые листки газетные жгут мужу руки. Недоуменье и тревога - что за беспорядки трясут страну, сменились неизбывным отчаяньем. Воздвиглась над Францией черная тень омерзительной гильотины. Сделалась преступлением самое принадлежность к дворянству - и по улицам Парижа загрохотали тележки с женщинами, стариками и детьми, коих влекли под нож.

Нелли видела, как терзает Филиппа данная отцу клятва, такая понятная теперь: сломя голову помчался б он в ином случае на родину. Какова судьба родителей его, добровольно оставшихся пред разверстою пучиною бед? Письма перестали приходить еще о позапрошлом годе. Нету сомнения, что уж едва ли они в числе живых.

Шаги мужа сделались бесшумны, словно он превратился в собственную тень. Охочий до разговоров весельчак - он лишь отвечал на вопросы, но никогда не заговаривал первый. Взявшись было за запись хозяйственных расходов либо чистку ружья, Филипп часто забывал вдруг о начатом - и сидел неподвижно, глядя невидящим взором на шомпол или перо.

Лишь рождение малютки Платона развеяло зловещее оцепенение его души.

«А вить лоб в точности как у его деда, - проговорил он, принимая дитя на руки. - Он похож на батюшку, Нелли».

«Хочешь, наречем его Антоном?» - спросила Нелли, приподнимаясь в подушках.

«Нет, пусть будет как ты всегда хотела. Каждый должен прожить свою жизнь, любовь моя, а жизнь его деда была проникнута скорбью познания. Я не желаю сыну моему такой горькой доли. Но как же я благодарен Господу за сие сходство!» - бережно передав малютку кормилице, что стояла рядом, наряженная в кумачовый шелковый сарафан и богатую кику, Филипп опустился перед кроватью на колени и, уронивши лицо в простыни, зарыдал.