С братьями шериф беседовал осенью, в канун Дня благодарения, а с пожилой парой — в середине января. И вот сегодня, одиннадцатого августа, почти в годовщину исходного события, Чарли должен был вновь повторить свой рассказ о странном обстоятельстве, сопутствовавшем ему. Это не входило в его прямые обязанности. В конце концов, всякий волен приобрести этот дом, выложив нужную сумму. Но одно дело, если бы произошло обычное убийство. Однако было кое-что, что не давало Лоулессу покоя. С ним был согласен и его заместитель — Гэл Хокинс. Оба они пришли к выводу, что лучше всего было бы, если б в один прекрасный день в дом ударила молния и он сгорел бы к чертовой матери. Только, как видно, этот дом не привлекал даже молнию. Нет, ни Лоулесс, ни Хокинс не были суеверными людьми. И все же сама мысль, что в этом треклятом доме кто-то поселится, вызывала у Чарли где-то глубоко в душе чувство протеста, смутное, но становившееся все более сильным. Сейчас, глядя на Энн Шилдс, Лоулесс почти смирился с тем, что дом Тревора вскоре перестанет пустовать, и это знание наполнило его… беспокойством. Причем не за эту красотку, слишком аппетитную для своих тридцати шести лет, и не за ее семью (он вполне допускал, что мальчишки у нее — отличные ребята), а за… Шериф честно признался себе, что сам не знает, за кого или за что беспокоится. Ясно одно: он…

— Я вас слушаю! — повторила Энн. В ее голосе отчетливо слышалась капризная нотка.

Лоулесс вдруг понял, что пауза слишком затянулась, пока он предавался собственным мыслям. Кроме того, до него вдруг дошло, что его глаза задержались на вырезе блузки миссис Шилдс, и он поспешно отвел взгляд. Не хватало еще, чтобы она ответила ему улыбочкой. Лоулесс потер глаз, словно ему туда попала соринка, и заговорил:

— Парня звали Рори. Рори Тревор. Сказать откровенно, я почти не знал эту семью. Да и с Рори мне не приходилось общаться. По словам школьных учителей, одноклассников и соседей, за ним ничего плохого не водилось. Друзей у него не было.