– Да не волнуйтесь, Константин Павлович, – поднялся Саша. – Буду нем как рыба.
Он не лукавил. Действительно, совсем не тянуло рассказывать кому-нибудь про жизнь в 36-м году. Вышло бы что-то вроде стриптиза.
И вертелась глупая мысль: а что же теперь будет с Фельдманами?
* * *
Саша поставил гравидиск на свою площадку, мигнул брелком сигнализации. Надо признать, повезло – в их доме крыша плоская, стоянку оборудовали на раз. А вот Антошка, сэр Энтони, как называют его в отделе, вынужден ютиться в древней высотке. Хочешь не хочешь, а ставь свою «гравицапу» на уличной стоянке. Со всеми втекающими и, главное, вытекающими…
Люся, конечно же, трепалась по визору с этой жуткой своей подругой Зинаидой, наглой истеричной дурой. В старину таких называли кликушами. Но как же, не смей обижать Зиночку! У нее так печально сложилась судьба, надо закрывать глаза на мелкие недостатки, и вообще, от вас, мужиков, сочувствия хрен дождешься.
Так и выражалась – «хрен». При пятилетней Машеньке и трехлетнем Димке. И как бритвой: «Когда нечего возразить, цепляются к словам».
А ведь поросенком визжал от счастья, когда Людмила свет Аркадьевна соизволила вернуться. Во всех деталях он помнил ту люто-снежную зиму пятнадцатого года. Звонок в дверь, надрывный такой… а за окном ветер перемешивает хлопья снега с хлопьями тьмы. И на пороге – она. Снежная королева. Во всяком случае, шуба точно оттуда.
Он не спеша разделся, пошел в детскую, повозился с наследниками, выслушал Димкины жалобы на вредную Машку и Машкины на противного Димку, пообещал в выходные слетать с ними в зоопарк – само собой, при надлежащем поведении, прилежании и кашепоедании.