Ольга прячет зеркало.
– Благодарю, кузина!
Оленька возмущенно фыркает. Розенфельд смеется и направляется к двери.
– Матвей Григорьевич!
– Да? – он останавливается.
– Можно мне одежду? Не привык разгуливать в кальсонах.
– Вы о мундире? (Господи, конечно же, мундир!) Я распоряжусь. Да, совсем забыл! Мне телефонировали, справлялись о вашем здоровье. Сказал, что пришли в себя. Ждите гостей.
Розенфельды уходят, почти тотчас является солдат с тазиком и бритвенными принадлежностями. Мне намыливают лицо и начинают скоблить кожу опасной бритвой. Правили бритву давненько. Больно, но терплю. Солдат собирает остатки пены полотенцем, но не уходит.
– Вот, ваше благородие, теперь другое дело, – бормочет, переминаясь с ноги на ногу. – Прямо десяток лет скинули…
Подскочивший Рапота сует ему монету.
– Благодарствую, ваше благородие! – солдат исчезает.
– Спасибо, поручик!
– Ерунда! – машет он рукой. – Ваши вещи в кладовой, а санитары привыкли. Не дашь, в следующий раз изрежут…
Вещи приносят скоро. Первым делом заглядываю в бумажник. Две красненьких и одна синенькая бумажка, несколько монет. Не густо, но на бритье хватит. Возвратить поручику долг не решаюсь, обидится – вон как смотрит! Облачаюсь в мундир. Его почистили, выгладили, причем, недавно: ткань теплая и пахнет утюгом. Шаровары, китель – все в пору, по всему видать, шили на заказ. Форма из шерстяной ткани, плотной и теплой. Диагональ… По весеннему времени в самый раз. Натягиваю сапоги и прохожусь по палате. Поручик смотрит с улыбкой.
– Прапорщик Красовский Павел Ксаверьевич! – щелкаю каблуками и бодаюсь головой, как белогвардейцы в кино.
Рапота смеется.
– Хорошо б отметить исцеление!
Поручик вздыхает:
– Водки даже в ресторанах не подают.
Совсем забыл! Его императорское величество изволили с началом войны запретить в России продажу спиртного. Патриотические чувства должны быть трезвыми. Его величество были добрым человеком, но дураком. Не он один. Позже на эти грабли наступят американцы, затем снова мы – уже при Горбачеве. Дурость имеет свойство воспроизводиться.