- В старое время все было по-другому. Ты знаешь, почему. Каждый раз, когда я пел, Санди сидела среди публики. А когда я выдавал что-нибудь новое, свое, я видел, как она расцветала. Стоило ей улыбнуться как-то по-особому, и я был уверен, что сочинил что-то очень приличное. Она гордилась мной и моими песнями. - Он потряс головой. - Теперь ничего этого нет, Гэри. Ну, напишу я песню, ну спою... и что? Кому до этого есть дело? Тебе? Ну да, может, ты да еще несколько человек, вы ко мне подойдете, скажете: "Слушай, Кит, ты гений". Но это все не то. Мои песни - это было очень важно для Санди, как для меня было важно то, что она делала на сцене. А теперь до моих песен никому нет дела. Я говорю себе, что это неважно, что сочинительство доставляет удовольствие само по себе, даже если оно никому не нравится. Я все время повторяю это себе. Но от того, что говоришь "сахар", во рту слаще не становится.

Иногда мне кажется, что я должен был сказать в тот момент ему: "Кит, твои песни для меня - самое важное в мире". Но ведь это было не так, черт бы его побрал. Кит был моим другом, и я не мог ему врать, даже во спасение. К тому же он бы мне и не поверил. У Кита было чутье на неправду. В общем, я запутался.

- Кит, если бы ты попробовал, может, и нашел бы кого-нибудь вроде нее. У нас в общине есть девушки, очень славные, не хуже Санди, только ты их держишь на расстоянии, а зря. Ты бы мог кого-нибудь найти.

Кит холодно на меня посмотрел - ветер, и тот был теплее этого взгляда.

- Мне не надо "кого-нибудь", Гэри, - сказал он, поднял коробку, открыл ее и показал мне иглу. - У меня есть Санди.

В ту неделю Кит дважды отправлялся в прошлое, и оба раза он уходил с поляны торопливо, как в лихорадке. Раньше он еще сидел около часа вместе с нами, а потом незаметно отчаливал к ручью. Но теперь он приносил коробку из-под сигар с собой и убегал чуть ли не раньше, чем замрут последние звуки "Я и Бобби Мак-Ги".

Все, конечно, помалкивали. Все знали, что Кит путешествует, все знали, что хронин у него кончается.