А за окном темнело. По-настоящему, как положено. Накатывала серость, удлинялись тени, вспыхивали где-то неподалеку огоньки интермобилей. В тюрьме закат по расписанию — гасят свет, «намордники» на окнах задирают, так, что и не видно ничего — и кромешная тьма до само утра, когда вспыхивают лампы, режут глаза, раздирая сон на лоскуты.

С нижнего этажа доносилась развеселая музыка, на улице шумная молодежь запускала в небо огненные хлопушки. Лет пять назад около тюрьмы даже проезжать опасались, слухи ходили, что бродит поблизости призрак одного опасного маньяка, которого в тюрьме убили. Что маньяк этот вооружен какими-то невиданными огнестрельными пушками, что никакое оружие его не берет, что воет он по ночам замогильным голосом, и что если увидит кого, то вмиг перерубит напополам и закопает где-нибудь под тюремными стенами. Правда, ни одного трупа, ни под одной стеной так и не нашли, но и над вопросом как вообще призрак может перерубывать кого-то пополам никто не задумывался. Просто к тюрьме старались без веской причины не приближаться. А сейчас настроили баров, магазинов, домиков всевозможных (от убогих деревянных, до краснокирпичных с забором выше неба) и живут, веселятся вовсю, словно в центре города на празднике каком-нибудь. Ничего им не страшно, молодым. Все у них еще впереди. И тюрьма для них — это экзотика, невиданный мир, куда уж они-то точно никогда не попадут, и неприятностей с ними здесь никаких не приключится. Ну что вы, только не с ними! В шестнадцать лет я тоже так думал, и когда первый раз в Нишу влез, и когда впервые от патрульных сматывался, на ходу скретчеты сдирая. Об одном не думал, о том, как хрупок мир, который находиться внутри нас.