Как легко ломаются стеклянные стены души от одного-единственного удара судьбы. А когда понимаешь, что ты совсем и не бессмертен, и что мир не крутится вокруг, а идет себе дальше и ему совершенно наплевать на еще одного маленького, сгорбленного, смятого человечка оставленного позади, вот тогда и задумаешься впервые: а действительно ли все так просто в жизни, как кажется? Действительно ли все упирается только в бесконечный праздник на улице, дискотеки и выпивку? В гулянки, танцы, секс в общагах? Действительно ли каждый день расцветет нескончаемой радостью от жизни, и не обратится в прах, сгорев под давлением настоящего?..

Вот так задумывался, бывало, и получал дубинкой по ногам, чтоб быстрее шевелился. Там, в тюрьме, времени на размышления не давали. А сейчас — сколько угодно. Благодать, право слово.

Дотянувшись до рюкзака, я вытряхнул содержимое на ковер. Джинсы и футболка, свернутые в комок, старая куртка и дырявые кроссовки, в которых меня по аллейке и вели — вот, собственно, и все, чему можно было уделить внимание. Бритвенный станок, который в бытность свою включался, стоило поднести его к подбородку, сейчас не реагировал ни на что. А в инструкции, помню, говорилось, что заряд на десять лет… одно вранье кругом… Еще лежал фонарик, невесть как доживший до моего освобождения и даже слабо подмигнувший тусклым светом, а еще полиэтиленовый пакет, в котором завернуты были немногие предметы моего тюремного быта.

За окном шумно хлопнуло, и в темнеющем небе расцвел яркий бутон разноцветных огней. Где-то внизу обрадовано засвистели и заулюлюкали. Празднуют чего-то…

Я лениво, растягивая удовольствие от того, что никто не подгоняет, оделся в сравнительно новое (если поставить рядом понятия «новое» и «не поношенное»), и спустился на первый этаж.

Бармен приветливо кивнул, когда я проходил мимо. Больше никто внимания не обратил. Собственно, никто и не должен обращать. Пора отвыкать уже. Все время коситься по сторонам тоже не стоит.