Кроме них, сад, по словам старой повитухи, охраняли злобные сторожевые псы, а дворец – специально обученные телохранители, каждый из которых стоил десяти таких вояк, как те, что прошагали сейчас внизу и скрылись в темноте, так ни разу и не посмотрев наверх. Когда их топот затих, Конан прислушался. Слева, из-под темных крон деревьев, донесся тихий шорох, а затем послышалось тяжелое дыхание крупного зверя. Киммериец кивнул своему спутнику, мальчик медленно сунул руку за пазуху, достал что-то, затем негромко кашлянул. Огромный пес стрелой вылетел на открытое, освещенное луной пространство у стены, с размаху остановился, задрав голову, зарычал на непрошеных гостей, приготовился подпрыгнуть и достать наглецов, но вдруг, сделав два неуверенных шага в сторону, на третьем упал и затих, ткнувшись носом в траву.

– Действует порошочек-то. До утра проспит, – удовлетворенно прошептал Ухарта, вытирая ладонь об одежду.

– Тихо! – цыкнул на него Конан. Цыкнул, впрочем, скорее для порядка: спутника Кром послал толкового и полезного, сумевшего не только разговорить упрямую старуху, но и выпросить у нее с молодости еще припрятанный сонный порошок в маленьких хрупких кувшинчиках. На диво ценный порошок, всякий обитатель Пустыньки дорого дал бы за него, жаль только мало. – Жди здесь, – шепнул Конан и спрыгнул со стены.

В два прыжка он перемахнул лужайку и на мгновение замер, привыкая к душному сумраку, затем осторожно двинулся вперед. Сквозь густую листву с трудом пробивались лунные блики, выхватывая из темноты то искрящиеся струйки фонтанов, то угол беседки, увитой мелкими белыми цветами, то густые заросли остролистых кустов. Конан бесшумно скользил между стволами деревьев. Сонный покой сада нарушало лишь журчание многочисленных источников, но киммериец знал, насколько обманчивой бывает такая тишина, и ни на миг не позволял себе расслабиться. Однако он беспрепятственно преодолел девять десятых пути, а ни собаки, ни хваленые телохранители Хеир-Аги так и не дали о себе знать.