Под маской лица было не разглядеть, но Гриф мог поспорить, что секретарь веселится. Работнички. Только бы поржать, а потом потравить баек, невзирая на принципы неразглашения. Раньше достаточно было магнитофонной записи в процессе беседы со свидетелями, но когда выяснили, что техника иногда ведет себя странно рядом с аномальными пятнами, ввели правило обязательного присутствие секретаря с допотопным блокнотом.

— Так это, коза-то как есть потопла в болоте. Бабы, которые за клюквой…

— Понятно. Еще какие-нибудь случаи были?

— Как не быть? Как есть, были. Аким телегу покраденную в прошлом годе нашел; вдовая Фанька — свою дочку Марьяну, а Марьяна-то померла еще пять лет назад. Ну и по мелочам, всяко.

— Так, что, получается, в этом тумане можно найти все, что хочешь?

Староста помялся, пошаркал своими валенками. Его пристальный взгляд показался Грифу неприятным — будто белесая кожица маски неожиданно оказалась прозрачной, и дед сумел разглядеть лицо Грифа и глаза.

— Я думаю — только то, что было когда-то потеряно, господин старший очиститель.

*

Он не смог простить, что Инга солгала. А она решила, что это Гриф ее предал.

«Я ведь предупреждал», — думал он потом, пытаясь разобраться с чувством вины, которое с тех пор не давало ему покоя. В конце концов, Ингу никто не заставлял бежать. Ее-то Гриф обещал защитить. Зачем было бежать — чтобы наткнуться на патруль, в обязанностях которого было уничтожать без предупреждения все и всех, кто пытается пересечь границ — неважно, изнутри или снаружи? Ведь Инга должна была понимать, чем это все закончится? Должна — даже если бы она вообще не умела предвидеть будущее. А может, как раз потому, что она умела иногда это делать…

Как бы то ни было, все вопросы, которые Гриф хотел бы задать Инге, навсегда теперь остались при нем. Как и чувство вины.