Подивило же Фламмера нечто другое, а именно четыре обстоятельства, никак не укладывающиеся в его слегка кружащейся голове. Во-первых, он не лежал на полу, а сидел, широко раздвинув ноги, на которых, наверное, уже разучился ходить. При падении с высоты в пару метров невозможно было так точно приземлиться на пятую точку да еще при этом не отбить себе копчик. Поскольку его тело ощущало сырость и холод, значит, должно чувствовать хотя бы легкую боль от ушибов. Но ее не было, не говоря уже о синяках. Во-вторых, в темнице откуда-то взялся факел, мирно горевший в уключине рядом со входом. В-третьих, дверь камеры была смехотворно непрочной, всего лишь деревянной, а не стальной. Выбить ее не составило бы труда, как плечом, так и ногой. И в-четвертых, хоть каменные стены камеры были толстыми, но он отчетливо слышал, какая снаружи поднялась суматоха. До ушей моррона доносились не только кричащие голоса, топот ног и лязг стальных запоров, но и скрежет скрещивающихся мечей, пыхтение, стоны, грохот падения мебели и мертвых тел и прочие, привычные для слуха воина звуки.

Там, за стенами темницы, бушевало настоящее сражение. Кто-то тайно пробрался в тюрьму и напал на тюремщиков, чтобы вернуть узникам свободу. Настоящий воин не мог просто так сидеть и ждать, когда же спасители победят и ворвутся в темницу; удел настоящего воина – сражаться, действовать, бороться, как за правое дело, так и за собственную жизнь. Естественно, Фламмеру тут же захотелось вскочить и, вооружившись всего лишь факелом, поспешить на помощь освободителям, кем бы они ни были: пробравшимися в логово врага соклановцами или просто солдатами герканской армии, бродившими по вражеским тылам и случайно натолкнувшимися на тайную шеварийскую тюрьму.