Возле зеленой калитки кое-как вытер ботинки о мокрую траву: к рыжей грязи тут же добавились полосы черной, торфяной. Просунул между рейками руку, отодвинул щеколду, побрел к дому. Дождик радостно принялся смывать грязные следы с неровных плит дорожки.

– Дениска! Батюшки, ты что ж не предупредил-то? Я бы хоть пирогов спекла.

– Здрасьте, теть Вась. Я Лешке компьютер старый привез.

Звонкая струйка падает из желоба в ржавую бочку.

За четыре года тетка Василина, кажется, не изменилась совсем: так же глядела по-боевому, так же мельтешила на кухне, успевая одновременно лепить рогатые вареники, помешивать наваристый суп, звякать тарелками в тазу с мыльной водой. Денис шлепнулся на ободранную табуретку, вытянул ноги, вяло отвечал на вполне ожидаемые теткины вопросы.

Ну да, нормальная работа. Да ничего так платят, хватает пока. Дорого, ага, но это, смотря где отовариваться. Не, не надумал, да ладно тебе, теть Вась, успею еще жениться, какие мои годы. До понедельника побуду, если не прогонишь, Лешке настрою все, покажу...

Рыжий таракан шустро промчался по половице, исчез в щели под порогом.

– А у нас дед Евсей помер, год тому.

– Знаю, Лешка говорил. Ему ж за 70 было вроде?

– Семьдесят третий шел.

Помолчали. Денис вспомнил некстати, что дед Евсей всегда был отчаянным болельщиком: нервно курил перед стареньким телевизором, тушил окурки в горшке с толстым кактусом, страшно матюгался и хлопал дверями, если любимой команде случалось пропустить мяч. За кого дед болел, почему-то не вспоминалось, и от этого в мыслях поселилась некая неуютность.

Курил дед, кстати, до самой смерти.

– Хорошо он умер, - продолжала тетка, и Денису почудилась в ее голосе странная нотка: точно сама себя уговаривала. - С утра огурцов нарвал, целое ведро. В том годе огурцы хорошо родились. Потом грит, что-то устал я, Вася. На диванчик лег, а я в огород, в магазин потом ходила еще. Домой пришла, а он и отошел уже.