Дениса всегда смущало это деревенское спокойное отношение к смерти. Сам он в таких разговорах испытывал неловкость и старался отмалчиваться.

– А у нас карьер теперь возле Сычевки, глину копают. Грязи понавозили всюду, ироды! Мы летом, и то в магазин в сапогах ходили.

– Погорел-то кто? Ирка, что ль?

– Ирка, весной еще. У ней жилец был, тоже пьяница. Говорят, он и пожег. Заснул с папиросой, и на тебе. Ночью полыхнуло, мы боялись, к нам перекинется, но, слава богу, обошлось.

– Живы хоть остались?

– Живы... Ирка вона в городе теперь живет, при школе: ее туда убираться взяли, ну и поселили там, в чуланчике. В чем выбежала, с тем и осталась, все сгорело. А мужику, говорят, морду пожгло, а так ничего...

Мелькнула в окне зеленая штормовка, лопоухая Лешкина физиономия сунулась в кухню, расплылась в искренней улыбке.

– Ой, дядь Денис. Здрасьте!

Строго говоря, он был Лешке братом - четвероюродным, что ли, но двенадцать лет - разница огромная, так что звался Денис не иначе, как дядей.

– Я тебе компьютер обещал - привез.

– Ух-ты, спасибо! - восторженно крикнул Лешка, на ходу сбрасывая ботинки. - Это вот в этих сумках все, да?

– Лешк, куда куртку ложишь мокрую!

– Посмотри, где его поставить.

– Я стол освобожу.

– Да где ж ты всю спину уделал? Ох, Лешка...

– Мам, убегает!

Клочья пены, сердито шипя, ползут по нарисованным на эмалевом боку кастрюли цветочкам.

* * *

Лешку разбудил дождь. К утру он явно усилился и от души барабанил по железной крыше, по листам толя на бочках, рулону рубероида у калитки. Под кусачим одеялом притаилась вязкая дремота, и не хотелось даже носа высовывать во влажную прохладу комнаты.

В мерный шум дождя резкой синкопой вклинились чуждые звуки: торопливые шаги, неразличимые, вполголоса, слова. Денис открыл глаза, проморгался на светлое пятно окна.