Тетку повело, взгляд ее поплыл, на щеку выкатилась мутноватая, как самогон, слеза.
– А если положить? Ну, ложку к покойнику.
– Ой, да ложили уже, как баб Маня у Петровых померла... Грит, не та, хочу, грит, с подсолнухами. Я уж и к исповеди хотела поехать, а не могу, ну как я батюшке про такое расскажу, ты мне скажи, а?
Дождь прекратился, тучи расползлись по небу волокнистыми лохмами. Денис выскочил под робкие солнечные лучи, оставив тетку в пустой кухне - всхлипывать и пить хваленый баб-клавин самогон. Он редко сталкивался с пьяными, и сейчас от смущения горели щеки и даже уши. Но поверить в то, что по Марьину разгуливает призрак деда Евсея, Денис не мог.
Сходить на кладбище, что ль?
* * *
Денис сам был виноват, что забрел в эту жутковатую глушь. Ведь мог бы пройти по натоптанной дорожке, пусть и грязной, пусть и в глубоких лужах; а сунулся, дурак-дураком, в лес - послушать настоящей негородской тишины, полюбоваться бледными солнечными пятнами в путаной, еще по-летнему зеленой траве.
Налюбовался.
Брюки промокли до колен, в ботинках сыро хлюпало. Возвращаться глупо, идти дальше противно. Тишина и впрямь вокруг стояла неописуемая, но это была не та вкусная ожидаемая тишина; она сгустилась в почти осязаемое душное облако, разом окутав заросшие провалы окопов, черные стволы, буйно разросшийся малинник и промокшего Дениса.
Солнце спряталось в серой хмари, когда сквозь заросли орешника он вышел на поляну к футуристической конструкции, больше всего напоминавшей стрелу подъемного крана, по крышу закопавшегося в прелую листву. Почему-то всплыло в голове название "геодезическая вышка", хотя что это такое - Денис толком не знал.
На металлических поперечинах диковинными украшениями сидели нахохленные черные птицы, не меньше десятка сгорбившихся силуэтов. Казалось, каждая размерами не уступает грифу.