В конце концов, разумеется, набежали взрослые. Раздали лекарства, вызвали «скорую». Родители бесновались, обмениваясь дипломатическими залпами, но довольно трудно вызвать сочувствие соседей к несчастному раненому ребенку, когда камеры наблюдения под тремя разными углами записывали, как милая кроха с пятью дружками пинает инвалида ногами. Моя мать со своей стороны воспользовалась подержанными аргументами про трудное детство и вечно отсутствуют него отца — тот опять улетел на другой конец света. Пыль улеглась довольно быстро. Мы с Пагом даже остались приятелями — после недолгой паузы, напомнившей обоим о том, насколько ограничен круг общения для школьных изгоев, если те не станут держаться друг друга.

Так что я пережил и тот случай, и еще миллион других испытаний детства. Я вырос — и приспособился. Врос. Наблюдал, запоминал, выводил алгоритмы, имитировал приемлемое поведение. Без особой… страсти, пожалуй. У меня, как у всех, были друзья и враги. Я выбирал их, просеивая составленные за годы наблюдений списки моделей и обстоятельств.

Пускай я вырос сухарем, но — объективным сухарем, и за это должен поблагодарить Роберта Паглиньо. Я вырос из его ключевого наблюдения. Оно привело меня к синтезу, обрекло на губительную встречу с болтунами, избавило от судьбы еще худшей, чем та, что обрушилась на Землю. Или лучшей — это уже, полагаю, зависит от точки зрения. Точка зрения определяет восприятие: особенно отчетливо я вижу это теперь — слепой, заключенный в гробу, пролетая мимо рубежей Солнечной системы. Разговариваю сам с собой и вижу, в первый раз с того дня, как мой избитый в кровь приятель по детским вой пушкам уговорил меня отказаться от собственной точки зрения.