Что же остается? Или компромисс эстетики с физиологией (а в искусстве компромиссы, как известно, дорого обходятся автору!) и возможность обвинения в порнографии (с художественной, а не моральной точки зрения она является одним из "низких приемов"; аналогично, например, "изображение жизни высших сфер" или "устройство неслыханной карьеры с помощью бедной девицы" и т.п.), либо, как способ, найденный относительно поздно, сознательное акцентирование животной, тривиальной стороны, вследствие чего вся история, по крайней мере, настолько отвратительна для читателя, что этот способ изображения не доставляет ему удовольствия. Когда партнерша похожа больше на ведьму, чем на кинозвезду, а партнер -- грязный тип, у которого для верности еще и изо рта воняет, шансы развратить падают до нуля и остается на месте только тезис "показывания подлинной грязи жизни".

Такого рода антипорнография вследствие своей псевдофилософской претенциозности выступает как художественная "тoнкocть". Этим я и закончу это огромное отступление о "копуляционизме", в ловушку которого привела некоторых художников школа бихейвиоризма; но я должен буду вспомнить еще два особых обстоятельства. Выше я одним словом упоминал о конкретном шансе, каким является курс на иронию. Насмешка, иеотъемлемо связанная с описанием акта или даже с заменяющим его описанием, может быть художественно ценной. Из наших прозаиков охотнее других прибегал к этому приему, правда в несколько гротескном плане, Виткаций. Спасение здесь реальное, не лицемерное, ибо в сaмoм контрасте сексуальных переживаний с их обязательной "извнешносью" содержится среди прочего и искра комизиа, которая возникает часто там, где исключительная приподпятость (а это ведь атрибут любви) кульминирует в какой-то своей противоположности.