- Непотребный, потому что потреблять его при температуре кипения ты не можешь. А пока он постепенно становится потребным, остывает, высунь язык, и я пролью на него истинное блаженство. Кажется, он действительно считал меня сущим ребенком, и я ничего не имел против - пока наших не было. Я доверчиво высунул язык, боят произвел какой-то зудящий звук, и тотчас же мне на нос спикировала пчела величиной с бройлерного цыпленка. На язык, как и было обещано, закапал благоуханный нектар, но я в ужасе закатил глаза, не в силах совладать с инстинктом самосохранения. Оставалось только ждать, что будет дальше. А дальше было форменное столпотворение. Причем никак не связанное с пчелой. Сначала шагах в двадцати от меня в землю саданул метеорит среднего калибра. Я открыл глаза - пчелы не было, мед тек по усам, как ему и положено, а неподалеку дымилась яма. Потом появились рогатые бобры. Это я говорю - бобры, просто ничего другое мне не пришло в голову, когда они впились зубами в стволы здоровенных корабельных сосен. Сосны дружно повалились, да так хитро, что вершинами угодили прямо в яму. Я тем временем подумывал, а не удрать ли мне на корабль - все-таки каждый бобер был величиной с буйвола. Не приведи господь, окажутся всеядными... Но любопытство пересилило. Я остался. Им на смену явился жираф-водомерка, у которого восемь коленок торчало выше головы. Он навис над ямой и с молниеносной быстротой объел все верхушки, так что теперь из ямы торчали только пустотелые, как тростник, стволы. А потом вокруг затряслась земля. Что творилось - ни в каком вахтенном журнале не опишешь. Но что самое удивительное - под "Молинелем" было тихо. Кругом земля раскалывается, пропасти бездонные разверзаются, а я сижу себе, привалившись к стабилизатору, и даже таким чувствительнейшим прибором, как собственное тело, ни одного балла по шкале Рихтера не воспринимаю. Да к тому же еще и обнаружилось, что кругом - несметные толпы боятов.