В 1940-м, после создания инструмента, точно вычислявшего направление и расстояние до любого радиоизлучающего источника, был сделан первый успешный шажок за долгие годы трудов и надежд. Еще раньше высокочувствительные приемные устройства зафиксировали серию из трех точек и тире, повторяющуюся через равномерные интервалы в 24 часа и 37 минут, и длящуюся ровно 15 минут. Новый инструмент точно установил: сигналы — если это были сигналы — всегда рождались на определенном расстоянии от Земли и исходили из той точки Вселенной, которую занимал Марс.

Прошло пять лет, прежде чем удалось создать передатчик, способный передать сигналы с Земли на Марс. Сначала повторялось принятое сообщение — три точки и три тире. Не нарушался и временной интервал. Как только осуществлялся прием ежедневного сообщения, мы моментально отвечали своим. Затем мы попробовали передать сообщение из пяти точек и двух тире, чередующихся между собой.

Мгновенно они ответили пятью точками и двумя тире, и мы без тени сомнения узнали, что установили связь с Красной планетой, но понадобилось еще двадцать два года беспрестанных усилий самых выдающихся интеллектов двух планет, чтобы создать и усовершенствовать систему информационной связи между двумя планетами.

Сегодня, 10 июня 1967-го года, было опубликовано первое сообщение, пришедшее с Марса. Оно было подписано «Гелий, Барсум» и содержало радостные поздравления планете-сестре с пожеланиями нам всего наилучшего. Но это было лишь начало.

Нетрудно понять, что в данный момент Голубая Комната на «Хардинге» ничем не отличалась от остальных общественных мест во всем мире. Мужчины и женщины ели, пили, смеялись, пели, говорили. Флайер поднялся в воздух на высоту чуть больше тысячи футов и пустился в ночной путь из Чикаго в Париж, его двигатели работали бесшумно, получая энергию от фабрик, расположенных за тысячи миль.

На своем веку мне пришлось повидать немало, но это мгновение было уникальным из-за эпохального свершения. Пассажиры праздновали, и я засиделся за столиком дольше обычного, наблюдая за соседями, как мне представлялось, с рассеянной, всепрощающей улыбкой, хотя — и в этом нет ни тени себялюбия — наслаждаться плодом столетних усилий должен был по праву именно я.