- Все говорят... все... что ты... - попыталась поддержать разговор Тоня, и он понял, что она вот-вот разрыдается, - ты отчаянный смельчак!

- Смельчак? - повторил он последнее, искаженное помехами слово. - Много ли смелости надо, чтобы поглощать воду и пищу, пока они есть? Много ли смелости надо, чтобы дышать?.. Вот и вся моя смелость.

- Что ты сказал, Миша? Сильные помехи... мы не поняли.

- Ничего.

- Ася просит передать, что любит тебя.

Четыре минуты.

- Скажи Асе, что я люблю ее, - он щелкнул тумблером и подумал, как этот звук похож на звук поцелуя... и как не похож.

Нет, он умирал не во имя Науки. Во имя Науки, право, не стоило умирать.

Он умирал во имя Любви.

Разве не говорил он себе в то далекое лето, что теперь может умереть без сожаления? Разве не был он безгранично счастлив с Асей, мог ли желать чего-то большего?.. Кожа ее, гладкая и чистая, казалась напоенной солнцем кожицей груши. Дурманящий запах сена от золотистых волос, быстрая, неуверенная улыбка, бездонные омуты серых глаз... Воспоминание о том лете стоит целой жизни...

"Но оно прошло, - подумал он. - Все проходит. Энтропия безжалостна".

Увы. Пытаться удержать красоту или любовь бессмысленно, как пытаться остановить вращение планеты. Красота и любовь уходят. С годами или в одночасье, но уходят. Энтропия духа шествует рука об руку с энтропией Вселенной. Как и некогда нежная кожа, характер Аси высох под гнетом времени. И к ней смерть, как и к большинству людей, приходит постепенно. Любовь? То лето не вернется. Никогда.

Но какой зеленой была трава! И солнце, казалось, заливало мир не светом, а потоками огненной жизни. Работая на солнцепеке рядом с Асей, сметая сено в копны, он забывал о существовании всего остального мира, забывал все на свете, кроме их любви.

Наступал вечер, и черный бархатный полог неба раскидывался над их головами...

Идиллия...

Но это было давно. Давным-давно.