Когда он вынырнул, я выстрелил снова, но промахнулся. Медведь вновь принялся карабкаться на мою уменьшившуюся льдину. Я опять выстрелил. На этот раз я перебил ему плечо, но он ухитрился-таки взобраться на лед и направился ко мне. Я думал, что он не упадет до тех пор, пока не доберется до меня и не отомстит; я вгонял в него пулю за пулей, но он продолжал идти, рыча и жутко скалясь. Он находился уже меньше чем в десяти футах, когда льдина снова раскололась между нами, и торос, рядом с которым я стоял, перевернулся, сбрасывая меня в воду в нескольких футах от огромной разъяренной бестии. Вынырнув, я попытался вскарабкаться на льдину, с которой был сброшен, но ее края были слишком гладкими, и мне не оставалось ничего другого, как плыть к той, на которой находился разъяренный медведь. Я вцепился в ружье и без колебаний поплыл ко льдине, где в нескольких футах от края лежало чудовище, терпеливо меня ожидающее.

Он не шевелился, пока я забирался на льдину, лишь крутил головой, чтобы постоянно держать меня в поле зрения. Он ко мне не приближался и я решил не стрелять, так как это только разъярило бы его еще больше.

Искусство Большой охоты практически исчезло. Ружья и амуниция производились лишь для убийства людей. Находясь на государственной службе, мне не составляло труда получить разрешение приобрести оружие для охоты. Но всем огнестрельным оружием владело государство и, когда оружие появилось в продаже, я обнаружил, что это обычные армейские винтовки, которыми пользовались во время окончания Великой Войны в 1967. Великолепные убийцы людей, они были недостаточно серьезным оружием для Большой охоты.

Волны вокруг нас поднимались и опадали, лед решительно двигался в сторону открытого моря, а я был один — промокший до нитки при температуре ниже нуля, уносимый в Северный Ледовитый Океан всего на полуакре льда с раненым разъяренным полярным медведем, по величине казавшимся мне не меньше Первой Пресвитерианской церкви у меня на родине.