- Ну и как? - Роман спрашивал с нарочитой насмешливостью: он пытался проникнуться иронией к тому, что творилось вокруг, - шаманы-отшельники в конце двадцатого века, какое-то священное ухо, хэхэ, лилипуты-сиртя. Бред какой-то, сон, наваждение... И все же он не мог справиться с растущей внутренней напряженностью, чувствовал, что готов к тому, чтобы принять как реальность любую ситуацию. Самую непредсказуемую, дикую, фантастическую. Что же ответило тебе ухо?

- Ничего не ответило.

- Неразговорчивое, однако, у вас ухо. Оно всегда так молчаливо?

Пуйме пожала плечами:

- Со мной не говорило, с дедушкой Сэрхасавой не говорило. С его дедушкой говорило один раз. Ухо не любит говорить, слушать любит.

- А откуда оно взялось в озере, это ухо? Духи принесли?

- Зачем - духи? Сиртя принесли. Да-авно! Принесли, положили в озеро. И охраняют с тех пор.

- От кого охраняют? Не от гусей же?

- Сама не знаю, - простодушно ответила Пуйме. - И дедушка не знает. Надо охранять - и все. - Она замолчала, прислушиваясь. - Опять дедушка вспоминать хочет. - И добавила, угадав нежелание Романа возвращаться в душную пещеру. - Можно и здесь теперь. Подожди! - Девушка вынесла из пещеры оленью шкуру, постелила на камни, села. Жестом пригласила Романа сесть рядом. - Дай руку! - Пуйме легонько сжала его ладонь у основания большого пальца, в точке, которую по курсу иглотерапии Роман запомнил как "хэ-гу". - Вместе будем слушать.

...На этот раз Роман был не кем-то - он был Единым Оком. Тысячами глаз одновременно: мужских и женских, старых, слезящихся от возраста, и молодых, только присматривающихся к жизни. Глаза эти жмурились в ужасе, жгли, лопались, ненавидели, обливались кровью, выслеживали, уговаривали, призывали... И все это был он...

Вот его город, древний Нери, объятый пламенем: рушатся дворцы, пеплом опадают листья с садов на площадях, во все стороны бегут потерявшие разум обезумевшие люди. Дрожит земля, небо окутано густым смрадным дымом, и нет больше солнца - его проглотил злой Н'а, вырвавшийся из своих подземных чертогов...