Этот пейзаж стал для Тисселя таким же привычным -- правда, не таким утомительным -- как ганга, над которой он корпел уже два часа, разучивая новые аккорды, чередуя гармонические последовательности... Отложив гангу, он принялся за зачинко -- маленькую шкатулку, усеянную клавишами, на которой играли правой рукой. При нажатии клавиш воздух прорывался сквозь клапаны, расположенные внутри, и инструмент звучал, подобно гармонике-концертино. Тиссель бегло и почти без ошибок проиграл десяток гамм. Из шести инструментов, которые он упорно осваивал, зачинко был самым послушным (не считая, конечно, химеркина -- шумной, лязгающей трещотки из дерева и камня, предназначенной исключительно с рабами).

Тиссель поупражнялся еще минут десять, отложил зачинко, размял затекшие пальцы. Здесь, на Сирене, все его свободное время поглощали инструменты: химеркин, ганга, зачинко, кив, страпан, гомопард. Он разучивал гаммы в девятнадцати тональностях и четырех ладах, бесчисленные аккорды, интервалы, о каких и слыхом не слыхали на Внутренних Планетах. Все эти трели, арпеджио, легато; вибрато и назализации; пощелкивания и присвистывания; приглушение и удлинение обертонов... Тиссель занимался этим с мрачным упорством обреченного. Он давно уже забыл, что когда-то видел в музыке источник наслаждения... Глядя на инструменты, Тиссель с трудом подавил внезапное желание -- швырнуть все шесть в безмятежные воды Титаника...

Он встал и, пройдя гостиную и столовую, вдоль коридора, минуя камбуз, вышел на переднюю палубу. Склонясь над поручнем, он глядел на подводный загон, где Тоби и Рекс, рабы запрягали гужевую рыбу для обычной -- раз в неделю -- поездки в Фан, на восемь миль к северу. Младшая рыба, игривая и капризная, то и дело ускользала, ныряя. Ее блестящая черная морда мелькнула над водой, и Тиссель внезапно ощутил приступ тошноты: рыба была без маски!

Тиссель нервно рассмеялся, ощупывая свою собственную маску -- Лунного Мотылька. ЧТо уж говорить -- на Сирене он акклиматизировался, раз обнаженная рыбья морда привела его в ужас!