— Это они, — шепчет Линна, будто боясь, что ее голос может помешать.

— Да, — говорит Табор. — Туман рассеивается. Смотрите.

Линна делает несколько шагов вперед, туда, где должна, просто обязана быть река.

— Стойте, ближе не надо, — раздается из-за спины голос Табора.

Линна останавливается. Ее щеки касается легкое дуновение. Туман уходит, сквозь него проступают пятна черноты — асфальт черен от бесчисленных спящих пчел. А потом и еще кое-что.

Небо светлеет и из жемчужного становится бледно-лиловым, потом голубым. Нет ни облачка, и горизонт на востоке загорается пламенем зари. Туман отступает. И река появляется вновь.

Река — это сплошная темная мгла, подобная летящей стае проворных скворцов, подобная туче гнуса, вьющейся над дорогой знойными августовскими сумерками, подобная миллиону крохотных рыбешек, вдруг изменивших направление своего подводного движения. Река движется на север, как остывающая лава, как теплая патока. На вид она футов восемь глубиной, хотя местами гораздо мельче, а местами гораздо глубже. Река меняется постоянно, на глазах.

Пчелиная река простирается далеко вперед, насколько хватает глаз. Начинается она от какого-то холма у магистрали на юге, пересекает дорогу, впадает в Йеллоустон, переливается через крутой речной берег и затем распадается на два рукава в северном и западном направлениях. Пока Линна наблюдает за ней, пчелы просыпаются, поднимаются в воздух и вливаются в реку, которая становится все полноводней. Гул делается громче.

— О, — в изумлении говорит Линна. Табор подошел к ней и теперь стоит рядом, но она не может оторвать взгляд от реки. — Где она начинается? — наконец спрашивает Линна. — И где заканчивается?

Он не сразу собирается с ответом. Линна знает, что Табор, как и она, зачарован этой странной красотой.