Но Эгину лень думать об этом. Он уже почти чувствует, как стараниями Вербелины в его чреслах медленно, но неумолимо расцветает прихотливый тюльпан желания. Еще немного, и он согласится на все что угодно. На все, что предложит ему Вербелина. Еще немного, и ему будет наплевать на подозрения, которые мучали его все два месяца связи с Вербелиной. Еще немного, и он простит ей все - и ее омерзительных огромных псов, и ее привратников, и соглядатаев, таких странных соглядатаев поместья "Сапфир и Изумруд".
Вот его губы уже шепчут: "Я люблю тебя, моя девочка", а взгляд становится грустным и ничуть не снисходительным. Вот уже его руки треплют ее кудри. Такие богатые, цвета воронова крыла кудри, уложенные в соблазнительную прическу дамы из высшего сословия. Она сделала ее ради него. Но она отстраняется. Зачем? Наверное, чтобы раззадорить его еще больше.
- Так, значит, грютская скачка? - не то вопрошая, не то утверждая, шепчет Вербелина, и в ее шепоте больше страсти, чем в песне Птицы Любви.
Эгин кивает. Грютская скачка? Да хоть грабеж со взломом. Да хоть Крайнее Обращение. Теперь он согласен почти на что угодно.
Его рука обхватывает лебединую шею торжествующей Вербелины. Волосы пахнут горными травами. Чабрецом или арникой. Неважно. Ему нравится этот запах. Ему нравится то, что делает Вербелина. Почему они ни разу не решились на это раньше?
Но тут его указательный палец находит на затылке подруги небольшое уплотнение. Что-то вроде шрама. Осторожно, чтобы не возбудить подозрения, он проводит двумя пальцами вдоль шрама. Улыбка медленно сползает с его лица, обнажая маску растерянности и гадливости. Нет, это не шрам. Это нижний шов парика, милостивые гиазиры.