"Сигмен правый! -- думал Хэл.-- Ну почему я не умею удовлетворяться жизнью, какая она есть? Почему я не умею принять верносущность полностью? Откуда во мне столько от Противотечи? Ответь мне! Просвети меня!"

--Сколько ты будешь упорствовать в нешибе, Хэл? -- раздался голос Мэри, укладывающейся рядом с ним.

--В каком это нешибе? -- спросил он, уже догадываясь, к чему она клонит.

--Я говорю о том, что ты собираешься спать в верхней одежде.

--А почему бы и нет?

--Хэл! -- зашипела она.-- Ты прекрасно знаешь почему -- нет.

--Не-а, понятия не имею,-- невинно ответил он. Она, как и предписано, прежде чем лечь в постель, погасила свет, и теперь он смог открыть глаза.

Хэл лежал, глядя в надвигавшуюся на него кромешную тьму.

Ее тело, если совлечь с него все одежды, должно светиться белизной при свете луны. Или лампы,-- думал он.-- Но я никогда не видел ее тела, никогда не видел ее хотя бы полуобнаженной. Я вообще не видел в своей жизни ни одной обнаженной женщины. Если только не считать той картинки, что подсунул мне тот парень в Берлине. И я, бросив на нее один полуголодный, полуужаснувшийся взгляд, сбежал от греха подальше. Не знаю, что с ним было потом. Поймали ли его уззиты? Получил ли он наказание, специально предназначенное для таких, как он, так омерзительно извращающих верносущность?...

Омерзительно... И все же он видел эту картинку перед собой так же отчетливо, как если бы она все еще стояла перед глазами, ярко освещенная берлинским солнцем. И он снова видел того парня, который пытался ему всучить ее: высокий, широкоплечий, симпатичный блондин, говоривший на берлинском диалекте исландского.

О, плоть, жемчужно-светящаяся...

Мэри молчала, но он слышал ее дыхание.

--Хэл,-- зашептала она,-- ты считаешь, что на сегодня ты натворил уже достаточно? Ты что, хочешь, чтобы я в своем докладе иоаху прибавила еще кое-что?

--Ну, что я еще натворил? -- рявкнул он, хотя в глубине души чуть посмеивался над ней и просто хотел таким образом заставить ее выложить свои козыри.