Но раз за разом, — вновь и вновь, при любом удобном для них случае, — эти мысли лезут нам в головы.

И мы ожесточённо отхаркиваем их на снежную вату зимы, словно чужеродный сгусток из глубины поражённого недугом организма. Словно тугого, жирного червя, пожирающего изнутри наше измочаленное тело, мы вырываем из наших почти онемевших глоток горькую мокроту отчаяния.

Но как бы мы ни старались, проклятый змий успевает отложить в наши поры личинки воспоминаний, и мы опять, опять больны этой мучительной памятью…

* * *

… Он явился на рассвете. Вынырнул из туманного марева, подобно лёгкой лодке, скользящей по предрассветной глади озера.

В неплохо сохранившейся одежонке, в почти новых кирзачах. И ещё довольно крепок в ногах. Возрастом за шестьдесят, но работой у мартена явно не замордован.

Лысый череп и водянистые глаза, в сырой мути которых плескалась лохань не испитого греха.

В руках брезгливо, словно делая нам одолжение, визитёр держал сломленную по пути веточку с небрежно прилаженной к ней грязно-белой тряпицей. Пожалуй, лишь это помешало Круглову отстрелить ему, прущему прямо на ощетинившиеся стволами ворота, причинное место.

Парламентёр, чтоб тебе…

Он не прятался и не лебезил. Словно за его плечами незыблемым стальным монолитом стояло наготове несокрушимое воинство.

Смотрел чужак с вызовом и с какой-то… усмешкой, что ли? Ну, ни дать, ни взять — владыка этих мест!

Подобная наглость (или всё-таки глупая смелость?) пришельца впечатляла.

Не утруждая себя никакой особой речевой «подготовкой», никаким «вступлением», чужак останавливается метров за тридцать от границы забора. Он словно знает, что периметр заминирован, и не лезет дальше.

Стал аккурат на границе безопасности, гнида, и оттуда, с ходу, прокуренным и сиплым басом орёт: