Павел в недоумении посмотрел туда, куда показали. Это он про загородку, что ли? Так помог бы, а не скалился. Гривастый лев то пнул задней правой, повторив лошадиную повадку.

– На них смотри!

– Смотрю.

– Господи… Ты на них смотри!

И он посмотрел. И увидел. Игрушки… Самые настоящие. Нет, они живые, конечно, пахнут зверьем, слюна и все такое, но – игрушки. И как, как он этого сразу не заметил! И надо-то было для этого всего ничего. Испугался. Стыдно.

Петрович, похоже, угадал его состояние. Подвинув, даже не подвинув, а придержав за локоть, обошел и двинулся туда. К игрушкам. Ограду рушить не стал, только пригнул так, чтобы перешагнуть можно было. Хилое сооружение при его приближении нагнулось само, как трава от ветра. Но при этом из его левой ладони начала расти мелкая сетка. Директор, тараща глаза, проводил его диким взглядом, а потом, громко икнув, рывком встал на четвереньки и рванул к Паше, суетливым крабом шмыгнул мимо, вскрикнул – нарвался на заплатку – и, если верить ушам, кубарем, самым натуральным образом, скатился по лестнице, а уже оттуда, снизу, взвыл. Ударился, поди, бедолага.

Ударишься тут. Во все, что угодно.

Петрович, стоя около льва, гладил его по голове и гриве, а тот жался к его ногам. Тигр – здоровенный, в клетке он казался меньше – обходил директора справа, явно рассчитывая на свою долю ласки. Львица же, словно напоказ создавая скульптурную композицию, передними лапами встала на спину своего гривастого родича и, вытянув шею, длинным розовым языком прошлась по щеке директора, отчего тот дернулся всем телом. Паше даже показалось, будто он услышал слабый звук наждака. По щетине пришлось, сообразил он. Петрович был небрит. Впрочем, как и он сам.

Откуда-то появился еще один лев, но Павла все это больше не интересовало. Он шагнул к стене и сполз по ней, чувствуя, что ноги отказываются держать его тело. Он устал. Он очень устал. Нет, эта работа не для него. Что это за работа, если с самого утра уматываешься так, будто сутки уголь кидал.