В умывальне нашлось свежее полотенце, которым я, ополоснувшись из бадьи холодной водой, с удовольствием обтерся. Принимать душ — не слишком-то теплый — меня вовсе не тянуло, а еще меньше хотелось драить после мытья душевую кабинку. И тетушка Элизабет, и мой отец были прямо-таки помешаны на чистоте. Нечего было и думать сесть за стол не умывшись. Бывало, ребенком я пытался схитрить и в результате оставался без обеда.

Отец и тетушка — так те вообще принимали душ ежедневно, даже зимой. Да и матушка с дядюшкой не пренебрегали мытьем, хотя — это от меня не укрылось — когда Элизабет случалось гостить у подруг, Сардит обходился без душа.

Сложив полотенце, я положил его обратно на полку и тут неожиданно услышал голос:

— Ну как, готов в дорогу.

В дверях стоял дядюшка Сардит.

— Готов... — и, набравшись решимости, я добавил: — Спасибо за все и тебе, и тетушке. Вы уж не обессудьте, что у меня не хватило прилежания, чтобы сделаться настоящим умельцем.

— Леррис... Ты оставался здесь дольше, чем многие, и... наверное, мог бы все-таки стать ремесленником, но... Но ведь это было бы неправильно, так?

Поскольку стоял он на три ступеньки выше, мне пришлось поднять глаза. А когда я их поднял, мне показалось, что мой уход его вовсе не радует.

— Наверное. Скорее всего, мне с каждым днем становилось бы все скучнее. А в чем тут дело — сам не пойму.

— Да в том, что ты такой же, как твои отец и тетка. Их кровь.

— Но... Но они живут себе спокойно, как все и, вроде бы, вполне счастливы.

— Это сейчас... — он вздохнул. — Ладно, мальчик, собирайся. И помни: ты сможешь вернуться, когда поймешь, кто ты таков.

Он вернулся в мастерскую и продолжил полировать стол. Но больше уже не напевал.

А у меня, как часто бывало и прежде, осталось ощущение недосказанности.