Мне оставалось лишь стоять и помалкивать.

- Пойдем-ка в дом, Леррис, - со вздохом промолвил дядюшка. - Нам надо серьезно поговорить.

Перспектива серьезного разговора меня ни чуточки не увлекала, однако понимая, что отвертеться не удастся, я последовал его примеру: снял кожаный фартук и разложил по полкам инструменты.

Покинув мастерскую, мы пересекли гладко вымощенный внутренний двор и вошли в комнату тетушки Элизабет, которую та почему-то именовала гостиной. Почему - я так и не понял. Как-то раз даже спросил у нее, но она лишь улыбнулась и отшутилась. Сказала "а почему бы и нет?" или что-то в этом роде.

В "гостиной" был накрыт стол: два заиндевелых стакана с холодным питьем, блюдо с несколькими аппетитными ломтями свежеиспеченного хлеба, сыр и нарезанные дольками яблоки. От хлеба еще поднимался ароматный пар.

Дядюшка Сардит уселся на стул поближе к кухонной двери, я же устроился на другом. Вид накрытого стола почему-то встревожил меня еще больше, чем дядюшкино настроение.

Гораздо больше.

Тихий звук шагов заставил меня поднять глаза. Дядюшка Сардит поставил свой стакан - пунш из замороженных фруктов - и кивнул тетушке Элизабет. Она - стройная, высокая, со светлой кожей и песчано-русыми волосами - походила на моего отца. Дядюшка был жилистым, коренастым, с седеющей шевелюрой и коротко постриженной бородкой. Но сейчас их роднило то, что оба они выглядели виноватыми.

- Ты прав, Леррис, - с порога заявила тетушка, - мы и впрямь чувствуем свою вину, наверное, потому, что ты сын Гуннара.

- Но это ничего не меняет, - добавил дядюшка. - Не будь ты нам племянником, перед тобой все равно встал бы тот же выбор.

Я отпил глоток пунша, чтобы ничего не говорить, хотя видел, что тетушка мою уловку прекрасно поняла. Она всегда все понимала - в точности, как мой отец.