– При чем тут церковь, – прохрипел брат Тук. Тут такое творится. Стреляйте, монсеньор! Стреляйте в дыру наверху!

Разъяренный Джелвин повернулся к нему.

– Опять это дурацкое прозвище! Сколько раз тебе говорить!…

Брат Тук покачал головой.

– Поздно. Слишком поздно.

– Что поздно? – спросил я.

– Это исчезло из расселины.

– Что исчезло?

Брат Тук взглянул на меня исподлобья.

– Не знаю. Теперь этого нет.

Я перестал его спрашивать. С вершины скалы послышался свист. В расселине метнулась тень.

Джелвин вскинул карабин, но я перехватил дуло.

– Стойте!

Из расселины шла зигзагом тропинка, незамеченная нами поначалу. На берег спускался школьный учитель.

Мы предоставили школьному учителю прекрасную каюту на корме, а я роскошно устроился в салоне, перетащив туда две кушетки. Учитель затворился в каюте и зарылся носом в книги: на палубу он являлся раз или два в день, непременно приносил секстант и предавался тщательным наблюдениям и вычислениям.

Шхуна шла на северо–запад.

– Вон тот мыс, похоже, на севере Исландии, – заметил я Джелвину.

Он внимательно посмотрел на карту.

– Не думаю. Скорее, это Гренландия.

– Ну и черт с ним. Нам–то какая печаль. Он столь же беззаботно пожал плечами.

Мы покинули Биг–тоэ в ясную погоду – далекие горы Росс нежили свои бурые вершины в безоблачном небе. Встречные корабли попадались редко; днем наш курс пересек парусник, на палубе которого торчало с десяток безобразных ублюдков – их приплюснутые носы выдавали уроженцев Гебрид; вечером сзади по бакборту на всех парусах промчался красивый двухмачтовик.

На следующий день море заволновалось: с наветренной стороны показался датский пароход – его так заволокло дымом, что мы не смогли прочесть названия. Это было последнее судно, замеченное нами. Правда, на рассвете третьего дня на юге закурчавились два дымка – сторожевого британского авизо, по мнению Уолкера. И больше ничего.