- Поле, наверное, застроят, - отозвалась я. - Мэр давно грозится. Так что у нас будет отличный вид на соседские окна.

Макс сдержанно засмеялся - воспитанные люди всегда смеются, когда кто-нибудь шутит. Не помню, куда я тогда смотрела - на смеющегося Макса или на облака, когда вдруг - ну совершенно вдруг, как если бы клацнули выключателем - стало темно.

- Что такое? - прозвучал голос Макса, какой-то даже не очень удивленный.

И секундой позже, когда нас вместе с балконом, домом и, кажется, всей землей как следует встряхнуло:

- Катаклизм...

Нет, наверное, я все-таки смотрела на облака над горизонтом, потому что они обозначились смутно-белым на черном фоне, как на негативе, попав в поле света трех мерцающих лучей, расходящихся из одной точки прямо у нас над головами. Я отключилась раньше, чем увидела эту точку, но, по-моему, успела сообразить, что на поле опускается летающая тарелка. А может, я уже потом догадалась, неважно.

...Пока я приходила в себя, мне казалось, что я просыпаюсь. Думалось о Максе - как он стоит у лестницы в своем верблюжьем пальто - и было неловко начинать день с таких вот мысленных образов. Я раз десять успела себя отругать, и только потом окончательно очнулась и все вспомнила. И заодно открыла глаза.

Попробую описать, что я увидела. В комнате - нет, наверное, в отсеке, - не было абсолютно ничего. Ни кнопок, ни панелей, ни иллюминаторов. Только пол, потолок и стены, образующие правильный куб, все светло-кремовое и в мелкую дырочку. А прямо передо мной у стены навытяжку стоял Макс.

Выглядел он, в общем, неплохо. То есть, если бы Сол пришел ко мне в таком виде, я бы решила, что он явился делать предложение. Или забежал перед официальным визитом в парламент. Но, исходя из обычного вида Макса, сейчас он был довольно-таки потрепанный. И загеленная прядь на лбу распалась на отдельные части, и лацкан смокинга слегка завернулся, и рубиновая булавка съехала набок.