Ехать ему больше никуда не хотелось, да и, по правде говоря, было некуда. Неделю назад он зарегистрировался в бюро по занятости, там скептически хмыкнули в ответ на его вопрос о возможной работе для сотрудника ликвидированного научного института. Ехать туда снова, чтобы вновь услышать тоже (а именно это он собирался сделать), сейчас представлялось ему бессмысленным. Он брел, не спеша. В недавние годы он, бывало, мечтал об отдыхе, с удовольствием писал заявление на отпуск. Но так было тогда. Теперешнее ничегонеделанье оказалось томительным и тоскливым, как стояние в очереди. Отравляло жизнь и постоянное присутствие жены в квартире: ее завод стоял уже второй месяц, и рабочих отправили в вынужденный отпуск без содержания. К тоскливому прозябанию без дела прибавлялись косые взгляды жены, ее сетования на отсутствие денег. Денег у них и вправду не было; Панов чувствовал себя виноватым в этом, хотя формально винить его никто не винил.

* * *

Его возвращения никто не заметил: дочь играла в куклы, запершись у себя в комнате (она не любила, чтобы ей мешали), а жена лежала в зале на диване, уткнувшись лицом в подушку -- как всегда, когда ее донимал радикулит. Дочь в этом году им не удалось, как раньше отправить к родителям жены -- те жили далеко, в обретшей независимость стране -- билеты на поезд туда стоили слишком дорого. И с летним лагерем ничего не получилось. Дочь целыми днями болталась в квартире: подруги ее разъехались по бабушкам да дедушкам, а одна бродить по улицам она не любила. Маленькой Панов не чаял в ней души: она была тогда похожа на него, как две капли -- порою ему казалось, что он сам себя носит на руках. Но, взрослея, дочь все более напоминала мать -- становилась толстой, тяжелой в движениях и грубой. Он охладел к ней, да и дочь все более клонилась к матери. Ей уже было четырнадцать, в частых в последнее время семейных скандалах она неизменно принимала сторону матери. Он вошел в зал и подсел на диван к жене. Та даже не пошевелилась.