– Вставай, парень. Чем это ты занимаешься в спальной в середине дня, а?

Брута ухитрился, все еще лежа на полу, извернувшись, обхватить щиколотки священника.

– Голос! Голос! Он говорил со мной! – прорыдал он.

Намрод облегченно вздохнул. О! Это было ему знакомо. Они жили у него в шкафу. Он слышал их все время.

– Вставай, парень, – произнес он чуть мягче.

Брута встал. Намрод давно жаловался, что Брута уже вышел из возраста хорошего послушника. Лет десять тому назад. «Вот дайте мне мальчишку лет семи…» – говаривал Намрод. Но Брута, кажется, собирался так и скончаться послушником. Когда писались правила, никто не рассчитывал на что-либо подобное Бруте. Сейчас на его большом круглом лице было написано глубокое внимание.

– Сядь на свою кровать, Брута.

Брута немедленно повиновался. Он не знал значения слова «неповиновение». Это было всего лишь одно из того множества слов, значения которых он не знал. Намрод сел напротив.

– Итак, Брута, ты знаешь, что случается с теми, кто лжет, не так ли?

Брута кивнул, краснея.

– Отлично. А теперь расскажи мне об этих голосах.

Брута мял в руках край рубашки.

– Это был скорее один голос, наставник.

– Один голос, – повторил Брат Намрод. – И что этот голос сказал, а?

Брута колебался. По некотором раздумье он понял, что голос собственно ничего не сказал. Он просто говорил. В любом случае, об этом было бы сложно рассказать Брату Намроду, имевшему привычку все время нервно коситься на губы собеседника и повторять последние несколько слов с теми интонациями, как они были произнесены. Кроме того, он постоянно ощупывал пальцами окружающие предметы: стены, мебель, людей, словно бы опасаясь, что вселенная может рассыпаться, если он не будет ее удерживать. У него было такое множество нервических подергиваний, что они составляли как бы одну непрерывную линию. Что ж, Брат Намрод был совершенно нормален для любого, прожившего в Цитадели целых 50 лет.