— Но Алика убили… — Да.

— На наших глазах… — Да.

— Кроме нас, в квартире никого не было…

— Да, — в третий раз согласился я.

— Значит, — сказала Ира» — только кто-то из нас мог…

— Нет, — сказал я.

— Что значит нет?

— Видишь ли… Что бы ни говорили и ни писали в газетах о нашей полиции… Нужны доказательства, понимаешь? Обвинить можно только одного — того, кто ударил. Остальные могут быть соучастниками, свидетелями, кем угодно, но их нельзя обвинить в убийстве и арестовать по этому обвинению. Нужны улики. Орудие преступ… Извини, что я…

— Пожалуйста, Мотя, — сказала Ира. — Мы должны все обговорить. Я потом буду плакать. Я уже плакала ночью. Надо поговорить, Матвей.

— Да, — прокашлялся я. — В общем, где то длинное тонкое лезвие, о котором сказал следователь? Его нет. По форме и длине подходят ножики, что лежат… лежали в ящике… там, у Игоря в комнате.

— Кто-то мог взять…

— Да? Если кто-то это сделал, то остальные должны были видеть.

— Полиция действительно думает, что мы тут все сговорились?

— А что им еще думать? — мрачно сказал я, — Естественно. Это единственная для них приемлемая версия. Кто-то из нас убил Алика, а остальные его покрывают и врут обо всем на свете. Невозможно обвинить всех сразу.

— Что мне говорить, Мотя?

— Господи, Ира, конечно, только правду! Он спрашивает — ты отвечаешь на вопрос. Точно и обстоятельно, но не больше того, что он спрашивает. Иначе все запутается так, что…

— Ты… — Ира помедлила, потом взяла меня за руку и сказала, глядя в пол, но чувствуя мое состояние точнее, чем если бы смотрела в глаза: — Ты найдешь того, кто это…

Я помолчал, тоже глядя в пол, а не на Иру.

— Постараюсь, — сказал я. — Ты же понимаешь… Какой из меня сыщик… И как это вообще…

— Постарайся, — сказала Ира. — Иначе…

Молчание продолжалось несколько минут, было слышно, как следователь за закрытой дверью кухни спрашивает о чем-то Анну Наумовну, а она отвечает так тихо, что ее слова расслышать невозможно, будто шелест, шипение чайника или вентилятора под потолком.