— Не закатят истерик? — перебил я. — Нет, не закатят.

— Очень хорошо, — пробормотал он. — Тогда, пожалуйста, попросите сюда мать убитого. И побудьте в гостиной, хорошо?

Странным человеком был этот Учитель. Я не мог пока понять — к лучшему это или к худшему. Любой другой израильский полицейский (насколько я мог судить по практически нулевому личному опыту общения и по многочисленным телевизионным репортажам о работе полиции) вызвал бы всех в отделение, продержал часа два-три в коридоре в очереди с наркоманами и воришками, потом долго писал бы что-то на иврите на длинных листах, задал бы сотню относящихся и не относящихся к делу вопросов… Впрочем, не знаю. Конкретно следователь Учитель вел себя нестандартно, и я, выходя из кухни, позволил себе спросить:

Известно ли точно, что стало причиной…

— Смерти Алекса Гринберга? — закончил вопрос следователь. — Да, известно. Проникающее ранение в область сердца. Длинное узкое лезвие — стилет или, возможно, шило. Поражен левый желудочек…

— Алик…

— Смерть наступила практически мгновенно, секунд за десять — пятнадцать, если вы это хотели спросить.

— Но ведь здесь нет ни…

— Пожалуйста, — настойчиво сказал Учитель, — позовите Анну Наумовну Гринберг. Я так и сделал.

Мы сидели с Ирой на диване и смотрели на белый меловой контур.

— Матвей, — спросила Ира, — ты думаешь, нужно ему все рассказать?

Похоже, она хотела продолжить наш вчерашний разговор с того места, на котором он прервался.

— Нет, — сказал я. — Тогда он точно решит, что мы сговорились и не хотим сотрудничать с полицией.

— А мы хотим?

— Должны, — сказал я. — Нужно точно отвечать на вопросы. Не больше, понимаешь?

— Наверно, у нас должен быть адвокат…

— Зачем? Никого пока ни в чем не обвиняют. И если у следователя есть голова на плечах, то не обвинят.