Зато это был прирожденный первоклассный администратор. И с ним Баржин всегда был спокоен. Он перевалил на Гиго все свои чисто административные заботы, которых у заведующего лабораторией хоть отбавляй. Нужно что-то раздобыть — Чехашвили, узнать — Чехашвили, договориться с кем-то — опять Чехашвили; если бы Баржин сказал ему: «Гиго, к утру мне нужна одноместная „машина времени“», — утром, придя на работу, он наверняка увидел бы у себя в кабинете похожий на велосипед аппарат, поблескивающий хромом и слоновой костью.

Баржинскому заместителю нужна была ученая степень: в отделе кадров Баржину не раз говорили об этом. Но Гиго и слышать не хотел о диссертации.

— Я думаю, Борис Вениаминович, диссертация — это то новое, что ты хочешь и должен сказать. А я — вы сами знаете — ничего особенного нового сказать не могу. Так зачем же увеличивать количество никому не нужных переплетов?..

Но диссертация эта была нужна всей лаборатории хомофеноменологии. И Чехашвили заставили ее написать: и Баржин, и Поздняков вечерами просиживали вместе с Гиго, готовя ее. Наконец он защитился.

— Это был самый гнусный день в моей жизни, — сказал он тогда Баржину.

— Но вашу диссертацию, Гиго, никак не назовешь ненужной!

— Нет. Но разве ее можно назвать моей?

И в этом был весь Гиго.

Зойка. Вообще-то она, конечно, Зоя Федоровна. Зоя Федоровна Пшебышевская. Но на памяти Баржина ее так называли только дважды, и то оба раза в приказах по институту.

Ее выудил Лешка. Зойке было всего лет двадцать пять, она кончила 157-ю экспериментальную школу, выпускающую программистов. Поступила в ЛИТМО, где и познакомилась с Поздняковым.

А сама преподавала программирование в той же школе. Но потом выяснилось, что для получения диплома нужно работать точно по специальности. И тогда, воспользовавшись случаем, Лешка притащил ее к Баржину.

— Нужен нам программист? — спросил он.