Где-то на полпути их ослепило белым и как бы непрозрачным светом… и потом Стриженов пришёл в себя уже утром, как будто со страшного похмелья – и один. Мыши не было даже следов… Потом последовали долгие разбирательства, началось было следствие – но довольно быстро прекратилось, и прекратилось из-за вмешательства КГБ. Теперь к нему относились то ли как к свидетелю, то ли как к подопытному. Во всяком случае, допросы были очень странные. Наконец ему предложили глубокий гипноз, он согласился – и вот во время этого-то сеанса (а сеанс растянулся на четверо суток, его никак не могли разбудить) он сначала поседел, а потом у него выпали все волосы на теле. Ему категорически отказались сообщить, что именно из него вытянули, сказали только, что это совсекретно и что он ни в чём не виноват, и вообще в той чудовищной ситуации вёл себя вполне достойно…

Но постепенно что-то в памяти стало возникать – блёклыми ненадёжными картинками. В общем, получилось так, что эти картинки его сюда, в Слюдянку, в конечном итоге и привели.

По горизонту медленно-медленно ползло судёнышко. Небо позади него было бледным, выгоревшим за лето.

– Красиво здесь, – сказал Давид. – И, что характерно, за все дни – ни одного комара. Я думал, Сибирь – от них не продохнуть…

– Осень, – Лисицын приложился к фляжке и передал её Стриженову. – Я вот ещё застал последних слепней, застал… А что красиво, то красиво. Как бы ни загаживали природу…

Он плюнул в полоску прибоя, где на трёхсантиметровых волнах покачивались куски древесной коры, размокший картон, бутылочное горлышко и клочья какой-то сероватой пены.

– А ещё здесь облака интересные, – продолжал он спустя минуту. – Первый раз в жизни видел, как облака крест-накрест идут и сталкиваются. И сразу башни какие-то громоздятся, медведи… как та Медведь-гора в Крыму.