— За этими цветными нужен глаз да глаз, — предупреждала мама. — Они уворуют у тебя все, ты и опомниться не успеешь.

Почему, думала я, люди будут воровать, если им достаточно просто прийти в наш магазин, без цента в кармане и попросить что им нужно? Пакет кукурузной муки, три ярда бумазейной ткани в клеточку или пару шариков мороженного из бочки, такой глубокой, что я никогда не могла дотянуться до ее дна. Мама или папа запишут покупки в специальную кредитную книжку с именем покупателя, а люди потом заплатят, как смогут.

— Кто уворует? — спрашивала я маму. — Когда? Что они украдут?

Она поджимала губы: — Эмма, не спорь со мной. Я знаю, о чем я говорю.

На тротуаре было светлее, чем в лавке. Цистерна с керосином, нагревшаяся за день, постепенно остывала, тихонько потрескивая. Что-то в этом времени суток было такое, что заставляло меня задумываться о том, почему я одна. Я хотела сестру. Или лучше брата, старшего брата. Кого-нибудь с кем бы я могла играть, когда все дети отправлялись ужинать. Но у меня не было ни брата, ни сестры — и мама мне сказала, что и не будет. По ее словам, этот мир настолько ужасен, что притаскивать в него еще одного ребенка у нее нет никакого желания. Вот потому-то она и хотела, чтобы у нее была я, поскольку я-то уже была в этом мире.

Интересно, почему этот мир настолько ужасен?

Я начала играть в «классики». Раз, два, три — на одной ноге. На двух — в двойной клетке. Четвертая — снова на одной. Я уже собиралась сделать крученый прыжок, на последнюю двойную (самый сложный маневр, потому что при этом нельзя заступить на линию), как заметила двух цветных мальчишек, которые медленно шли в мою сторону.

Я этих ребят видела тысячу раз, хотя имени до сих пор не знала.