Один из них был мне ровесником, второй — на год старше. Я знала, что они жили в самом первом доме, который стоял за канавой — небольшом, некрашеном, с наполовину провалившимся крыльцом. Иногда, играя со своими друзьями в ежевичных зарослях у канавы, я видела этих мальчиков, но мы никогда не заговаривали. Они ходили в школу для цветных, и мы жили в разных мирах, располагавшихся по разные стороны узкой полоски грязной воды.

Пройдя мимо меня, они вполголоса пробормотали «прошу прощения», и проскользнули в магазин.

Я поднялась на ступеньки и смотрела сквозь проволочную сетку на двери, как они направились к большому квадратному ящику с прохладительными напитками. Ящик был заполнен водой со льдом, не совсем ледяной-ледяной, но все же достаточно холодной, чтобы от нее заныли пальцы, когда ты тянулся за бутылкой с содовой. Мама оторвалась от своих счетов и уставилась на мальчишек.

Я задумалась: неужели она вытащит свой Кольт и застрелит их, если они попытаются что-то стянуть? Нет, ну конечно, нет. Она, наверное, просто прикрикнет на них. Голос мамы всегда мне напоминал пожарную сирену, даже когда для этого не было особых причин.

Мальчишки так и стояли, никак не решаясь сделать выбор. Мама встала со стула, и подошла к ним. — Что вам надо? — спросила она, возвышаясь над ними. — Выбирайте скорее, и закрывайте ящик.

Ребята что-то пробормотали, я не расслышала что; я увидела, как мама наклонилась над ящиком и выудила из него две мокрых бутылки: одну — апельсиновый «НиХай», другую — «Дэлавер Панч». Мама холодной воды не боялась. Она была жесткой женщиной. Она часто мне рассказывала, как росла на ферме.

— Жизнь — это не чаепитие, Эмма, — говорила она. — Чем скорее ты это поймешь, тем лучше.

Мальчики вытащили свои носовые платки, развернули их, и вытряхнули запрятанные в них монеты. Мама пересчитала эти центы дважды, положила их в кассу, и не спускала глаз с мальчишек, до тех пор, пока они не вышли из магазина.