– Помойка! – произнес он.

Стоило ли суетиться, ехать за тридевять земель, чтобы притащить в дом кучу старья, которому самое место на свалке. Он поднял с пола кофейную мельницу, повернул рычаг. Раздался тоскливый скрежет, словно мельница жаловалась на свою незавидную судьбу и старость. Сделалось так муторно и тошно… Он с досадой швырнул «древность» обратно в кучу. Взгляд его упал на грязные полотна. Еще вчера Валера восхищался своими приобретениями, предполагая в них шедевры, сейчас же они казались убогой мазней. Пейзажик этот! Какой-нибудь деревенский маляр пытался скопировать случайно попавшую к нему репродукцию, а он, Десяткин, решил, что перед ним Лоррен. Идиот! Женский портрет… Валера всмотрелся в полотно. И тут ему показалось, что сквозь грязь проступают знакомые черты. Так и есть! Его ночная гостья! Он схватил портрет, поднес к глазам. Она! Но как это объяснить? Ведь лицо женщины, кажется, ее звали Мара, он даже не может припомнить…

Десяткин поставил раму на подоконник, отошел на несколько шагов и принялся изучать портрет. Что-то шевельнулось в сознании. Слабая искорка вспыхнула в мозгу – и тут же погасла. Бред!.. Как все-таки ее зовут на самом деле? Мара… Что за имя такое?.. И куда она делась? Он снова взглянул на портрет. Сейчас он не вызывал никаких ассоциаций. Неожиданно в дверь позвонили. Сердце антиквара екнуло. «Вернулась», – решил он и помчался открывать. Но у порога стояла неизвестная Валере гражданка.

– Вам телеграмма, – равнодушным тоном сообщила она. – Распишитесь.

Десяткин схватил бумажку и стал вчитываться в крупные, неровно наклеенные строчки. Жена сообщала, что прибыла в Москву и поживет недельку-другую у подруги.

«Почему телеграмма? – соображал Валера. – Не проще ли позвонить?» Сжимая в руке бумажку, он стоял посреди комнаты и недоуменно смотрел на фотографию жены, висевшую на стене.