Щелкнул замок, лязгнула дверь, и Десяткин очутился в покоях, о каких до сих пор и не помышлял.

Хотя на улице стоял июль и царила несусветная жара, здесь было сумрачно и прохладно. В нос антиквару шибанул запах прогорклой пищи и несвежего белья. Его бесцеремонно взял за лацкан пижамы молодой человек, казалось, родной брат санитара из приемного покоя, и молча потащил за собой. Десяткин решил не сопротивляться.

– Вот твое место, – буркнул парень и толкнул беднягу на металлическую койку.

Железки кровати жалобно звякнули, и Валера, рухнув на вонючее одеяло мышиного цвета, принял позу зародыша в материнской утробе. Беспросветный мрак обступил его. Однако вскоре из этого мрака начали выползать тени…

(Представления о доме скорби у Десяткина были самые смутные. Правда, много лет назад один его приятель трудился в должности санитара в этом богоугодном заведении. И как-то раз, после бутылочки «агдама», он рассказал Валере много занимательного о своей работе. Наш герой от души смеялся, слушая рассказы приятеля. И с тех пор дурдом представлялся Валере неким филиалом цирка.)

…Из полумрака неожиданно вынырнула фигура неопределенных очертаний, и глуховатый баритон изрек:

– Ты кто?

– Человек, – не растерялся Валера.

– Уверен?

Валера задумался: «А действительно…»

– Человека привезли! – неожиданно заорала фигура. – Человека!!!

Кровать антиквара обступили пациенты.

– А скажи, человек, – продолжала расспрашивать фигура, – как там, на воле?

– Ничего, – ответствовал Десяткин. – Правда, жарко…

– Жарко… жарко… – прошелестела толпа.

– А кто правит нами? – вопрошал смутный силуэт.

– Как кто? – удивился Валера. – Ельцин!

– Он царь?

– Президент.

Темный человек заплакал.

– Ты чего? – снова удивился Валера.

– Он там… Я тут… Томлюсь… На троне самозванец… И поелику мне… Угрюмые лета… Последний оборванец…