– А скажите, милейший, – оборвал эти причитания доброжелательный голос, – как там поживает Александр Владимирович?

– Какой Александр Владимирович? – не понял Десяткин.

– Руцкой.

– Поживает?.. Я, собственно, с ним не знаком… Наверное, живет неплохо… – пробормотал Десяткин.

– Когда выступаем? – спросил тот же голос.

– В каком смысле?

– На штурм.

Однако Десяткин не успел назвать точную дату выступления, потому что беседа была нарушена жестяным голосом нянечки, приглашавшей больных к обеду.

Все сразу потеряли интерес к Валере, и он остался в одиночестве.

– Вставай, новенький, – услышал он над своей головой. – Двигай в столовую.

Но Валере есть не хотелось; он поудобнее устроился на своем лежбище и задремал.

Проснулся он от того, что кто-то настойчиво тряс его за плечо.

Десяткин вскинулся и различил в полутьме горбоносое злое лицо и сверкающие глаза.

– Курить есть? – спросил незнакомец.

– Нету, – растерялся Десяткин.

– А чай?

– Откуда?

– Так ведь ты только что с воли…

– На улице меня забрали. Понимаешь, ни сном ни духом…

– А, на улице?.. – протянул горбоносый. – Значит, ничего не заховал?

Десяткин удрученно помотал головой.

– А бабки?

– Сдал, когда переодевался.

– Ну ты лох…

– Так все равно завтра выпустят.

– Завтра? Ты, парень, что-то путаешь. На один день сюда не запирают. Месячишко прокантуешься, а то и больше.

– Не может быть. Ведь доктор обещал…

Горбоносый хмыкнул.

– Они всем обещают. А как иначе? А то бузу затеешь. Начнешь коленца выкидывать. Нельзя! У меня, вон, принудлечение. Уж лучше здесь, чем на зоне… А ты – лох. Без курева и чая здесь долго не протянешь. Впрочем, поправить недолго. Черкни маляву на волю. Я передам. А ты мне за это печатку чая. Добре?

– Какую маляву?

– Ну, записку бабе твоей или еще кому. Чтобы знали, где ты есть, и дачку принесли. Усек?