Нет, мужик, не ведомо тебе, каково это - чувствовать себя легче воздуха, - и главное, понимать, что ничего тебя уже не связывает с землей и ее унизительным притяжением, ведь сколько сил человек тратит только на то, чтобы при каждом шаге отрывать башмак от асфальта! И никто из прежнего начальства мне не указ больше, в небе свой закон: держи нос рулем и чеши по ветру.

Вот я и стал гордой вольной птицей. И ни забот тебе, ни труда, ни службы. Покружил над городом, снизился широкими кругами, подлетел к памятнику Пушкина и, гогоча, прокричал копающимся в урне бомжам:

- Эге-гей, я птица Гамаюн, летная милиция, берегись меня, брат девятого сына!!!

Бомжи не удивились, а лишь по-доброму махнули рукой, сказали:

- Лети с богом, раз уж призваний у тебя такой! - и пошли, неоновым солнцем палимы.

Я попытался повторить подвиг Икара и полетел ввысь, но дало знать старое расстяжение левой руки, да и дыхалка не та... Присел на крышу Ярославского вокзала, чтоб дух перевести, и тут вдруг забоялся - в воздухе по кайфу было, как в родной стихии, а стоило опору под задом почувствовать, как старый рефлекс сработал: высоко и страшно! И мыслишка подлая под черепушкой заерзала: "А вдруг больше не сработает, убьюсь нахер-шумахер, - подумал я и стал орать сверху, - Сымите меня отседова, я отдам крем!!!"

Учитывая, что меня не было слышно, я орал все, что придет в голову, все, что видел по телеку, все, что вычитал в школе из книг, все, что думал о правительстве из газет. Даже стих сочинил: "Я на крышу вокзала залетел спозаранку, роди меня взад, милая мамку!" Про спозаранку я наврал, конечно, оттого и не помогло, видать...

Посреди ночи с крыши Ленинградского вокзала ко мне перепорхнула, часто трепыхая ручками-крылышками, как летучая мышь, серая тень.

- О, царица Тамара, - обрадовался я, различив в темноте бледное красивое и сторогое лицо, - давненько, давненько, как жисть молодая дефис половая?