Габриель судорожно сглотнул и закашлялся.

- О чем ты толкуешь?

- Да брось ты! - отмахнулся Симон. - Меня не проведешь. Может, я прост и наивен, но отнюдь не толстокож. За толстой кожей обращайся к Гастону, этого добра у него навалом. Он так и не понял, что с тобой происходит.

- А ты понял?

- Конечно! Я же все видел.

Габриель промолчал. Симон пытливо смотрел на него и покачивал головой. Наконец, Габриель сообразил, что молчанием он только усугубляет возникшую неловкость, с трудом оторвал взгляд от своих башмаков и, стараясь придать своему голосу как можно больше безразличия, осведомился:

- Ну и что ты видел?

В его безразличии было столько наигранности и неискренности, что Симон фыркнул.

- Ой, прекрати, друг! Из тебя никудышный лицемер. Ты с самого начала пялился на эту девчушку так, будто собирался изжарить ее и съесть. Причем ни с кем не делясь. - Он немного помолчал, затем добавил: - Это я так, в шутку сказал. А если серьезно, то ты меня обижаешь.

- Обижаю?

- А разве нет? Разве не обидно, когда тебя принимают за дурачка, которого ничего не стоит обвести вокруг пальца?

- Ошибаешься, Симон. Я вовсе не считаю тебя дурачком.

- Однако считаешь, что меня легко обмануть. Черта с два! Не такой уж я наивный простачок! Сколько бы ты не убеждал меня, что равнодушен к... как бишь ее зовут?.. ага! - к Матильде де Монтини, - я этому вовек не поверю. Потому что ты влюблен в нее. Это так же верно, как и то, что Филипп собирается ее... гм... имеет относительно ее вполне определенные намерения, с которыми ты решительно не согласен. И тебя приводит в отчаяние мысль о том, что сейчас они остались наедине и...

Габриель резко вскочил на ноги; щеки его вспыхнули густым румянцем.

- Прекрати, Симон! Ты преувеличиваешь.

Тот с сомнением покачал головой.