Льюк чуть не поперхнулся очередным глотком.

— Что ты хочешь сказать этим? Неужели вы себя считаете красавчиком?

— Еще бы! По крайней мере, так думают все мои однопланетяне.

— Ну конечно же! Еще скажите, что там, у себя, девочки так и хороводят вокруг вас. Впрочем… ясное дело это возможно только в том случае, если у вас, как и у нас, есть разделение полов, ну и, естественно, если у вас имеются марсианочки…

— Да, у нас есть различия по полу, но слава Аргету! — ничего общего с вами. Неужели у вас все происходит, как в этих радиопередачах… все эти тошнотворные вздыхания, разлюбезности? Ну, а ты-то сам, «влюблен» ли, как вы это называете, в какую-нибудь самочку?

— Не суй свой нос не в свои дела, — вскипел Льюк.

— Ну если ты так считаешь… — и с этими словами марсианин исчез.

Льюк встал, он уже еле держался на ногах, и оглянулся вокруг. Марсианина нигде в комнате не было.

Снова плюхнулся в кресло и лихорадочно присосался к стакану, надеясь на просветление таким образом в голове.

Слава Богу, или Аргету! У него хоть оставалась фотография. Завтра он поедет в Лос-Анджелес и отдаст проявить пленку. Если на фотографии не окажется ничего, кроме пустого кресла, не будет, по крайней мере, никаких сомнений — надо срочно обращаться к психиатру. А если замаячит марсианин… то уж он его, разумеется, заметит!

Но сейчас ничего другого не оставалось, как одно — побыстрее надраться и — баиньки! — в объятия Морфея. А завтра утром… проснуться попозже.

Он буквально на секунду закрыл и тут же открыл глаза.

Марсианин, как ни в чем не бывало, снова красовался перед ним! Он улыбался.

— Я только что побывал в том свинюшнике, что ты называешь спальней. Читал твою переписку. Ну и умора! Сплошной вздор!

Письма? Конечно от Розалинды. Три единственных письма, которые он получил от нее, будучи в Нью-Йорке всего неделю, три месяца назад, когда потребовалось кое-что обговорить с редактором. Он их сохранил, с трепетной надеждой, надеясь перечитывать их здесь в полнейшем одиночестве…