- Где мой кошелек, Прасковья Никитишна? - спросила она. - Буду подавать милостыню. И пожертвую на храм.

- Тут он, матушка...

Крестный ход был нетороплив - да и мудрено спешить сытому пожилому батюшке в новой рясе, нарядным молодицам, взявшимся нести вдвоем один большой образ, мужикам, которые едва не поссорились вчера за право взять самую тяжелую хоругвь, и идущим следом старикам со старухами, убогим на костылях, беременным бабам за руку с детишками. Путешественницы, считаясь с тем, что синеглазая брюнетка беспрекословно замедлила шаг и шла, наклонив гордую голову, поступили так же - в этом случае ее поведение было равносильно приказу.

Не все убогие спасали душу, участвуя в ходе, - иные остались на паперти сельского храма, чтобы встретить образа. Это были совсем уж дряхлые бабушки, прозрачные от старости деды, иной - без руки или без ноги, может статься, и ветеран давней шведской войны. Но среди них сидел на коленках еще не старый мужик с перевязанным глазом, в дырявом рубище, на котором поблескивало несколько мундирных пуговиц, и одной рукой вроде бы крестился, а другой придерживал небольшой мешок, при этом еще озирался, как будто охранял незримое сокровище.

Брюнетка, не глядя, протянула руку, и ей вложили в ладонь бисерный кошелечек. Оделяя поочередно нищих, она подошла и к мужику с мешком.

- Ну, этому-то подавать и незачем, - негромко, но язвительно сказала дородная женщина. - Сидят дармоеды, бормочут, а на них пахать можно. Гляньте-ка, до чего толст - ему и трудиться незачем, с подачек живет...

Это относилось не к Катерине Лексевне, а к прочим ее спутницам, в том числе молодым и веселым, что, присмирев, подошли и встали рядышком.

Нищий глянул на нее единственным глазом, поднял руку и стал совершать движения, которых сперва никто не понял: сложенными щепоткой перстами тыкал себя попеременно то в правое, то в левое плечо.

- И перекреститься-то не может! - догадалась дородная женщина. - Гнать бы его такого с паперти!

- Я уйду, - грозно молвил мужик.