Да, я забыл представиться. Зовут меня Сергей Трошин, прозвище Нигилист. Окрестили меня ребята так, наверное, в отместку за критику их доктрин.

- Пойдем, - говорит Рая. - Я устала от разговоров.

Мы поднимаемся на смотровую палубу, и я в который раз пытаюсь уловить "чудное мгновение". Меняю фломастеры и карандаши, хватаюсь за пастели. И рву, рву наброски. Рая никудышный натурщик. Ее летучее родниковое лицо очень изменчиво. Отблески чувств и перемены настроения вспыхивают и гаснут на нем неожиданно и празднично, словно фейерверки.

- Ты никудышный художник, - заявляет через полчаса Рая. - Расскажи лучше о Сикейросе. Ведь стереокопии в твоей каюте - это его росписи?

- Его. - Я помолчал, представив могучий и властный полет красок Сикейроса.

- Я мало о нем знаю, - настаивала Рая. - Один из первых мастеров монументального искусства. Кажется, итальянец. Двадцатый век. Да?

- Мексиканец. Он был внуком солдата и поэта. Вся судьба его - это движение и рост. Давид Альфаро стал солдатом революционной армии. Потом капитаном. А в Испании он уже полковник, командир интербригады.

- Это биография военного, а не художника, - задумчиво заметила Рая.

- У него было словно несколько жизней. Его сердце рвалось к свободе, но в тридцать с лишним лет он был брошен в тюрьму как коммунист. Потом ссылка в Таско. Там, бродя среди скал, на их отрогах Давид впервые увидел и запомнил на всю жизнь алые цветы с чудным названием "сангре ди торос" - "кровь быка". В этих горах за год он написал более сотни полотен. Когда он снова оказался в темнице, уже стариком, тысячи квадратных метров его росписей и панно оставались на свободе. Нет, недаром он всегда особенно любил два цвета - насыщенный красный и черный...

По кораблю разносится звон. Он означает, что через полчаса наш космобот вынырнет возле планеты, где погиб Канов и откуда долетели к Земле обрывки фраз, взбудоражившие весь мир.