Эриксон уставился на него.

— Тогда какого же дьявола эта боязнь у меня есть?

— Потому что, — ответил Рендер, — вам очень хотелось бы стать объектом убийства.

Эриксон улыбнулся. К нему начало возвращаться хладнокровие.

— Уверяю вас, доктор, я никогда не помышлял о самоубийстве и не имею намерения прекратить жить. — Он закурил. Руки его дрожали.

— Когда вы пришли ко мне летом, то уверяли, что боитесь покушения на свою жизнь. Но затруднялись ответить, почему кто-то мог хотеть убить вас…

— Мое положение! Невозможно быть членом палаты представителей и не иметь врагов!

— И все же, — возразил Рендер, — вы, похоже, ухитрились не иметь их. Когда вы позволили мне поговорить с вашими детективами, я узнал, что они не откопали никаких свидетельств того, что ваши опасения имеют хоть какое-то реальное основание. Никаких.

— Они слишком близоруки или копали не там, где надо. Видимо, они что-то пропустили.

— Боюсь, что нет.

— Почему?

— Повторяю: потому что ваши предчувствия не имеют никакого реального основания. Будьте честны со мной: получалили ли вы откуда бы то ни было информацию, что кто-то вас так ненавидит, что хочет убить?

— Я получаю множество угрожающих писем…

— Как все члены палаты представителей… но все угрожающие письма, направленные вам в течение прошлого года, расследовались, и было установлено, что это работа разных чокнутых. Можете вы предложить мне хоть одно доказательство, подтверждающее ваши заявления?

Эриксон рассматривал кончик своей сигары.

— Я пришел к вам по совету одного коллеги. Пришел к вам, чтобы вы порылись в моем мозгу и нашли что-то такое, чтобы моим детективам было с чем работать. Может, я кого-то сильно оскорбил, или неудачно применил закон, имея дело с…

— …но я ничего не нашел, — сказал Рендер, — ничего, кроме причины вашего недовольства. Сейчас, конечно, вы боитесь услышать ее и пытаетесь отвести меня от объяснения моего диагноза…