Такси с сидевшими в нем молчаливыми людьми припарковалось в начале набережной очень рано. Очевидно, в шестом часу.

На набережной было еще совсем тихо, пустынно. Мусороуборочные и поливальные машины досматривали последние короткие по-весеннему сны.

Мы с Васькой Смердовым заметили такси, занимаясь утренним бегом. К тому времени мы уже были прописаны в милицейском общежитии и, хотя наши назначения на должности задерживались, усиленно тренировались — отрабатывали бой с тенью, плавали, ходили в тир. Это казалось нам наиболее важным для нашей новой службы.

Каждое утро начинали с бега, с комплекса упражнений на набережной и, занимаясь, впитывали в себя дрему молчаливых улиц, шелест редких машин и неслышное течение Великой реки. Круг за кругом быстрой трусцой пробегали мы по безлюдной набережной и ближайшим переулкам, круто взбиравшимся вверх, к центру, и снова возвращались назад к Волге.

Такси появилось со стороны Молочной горы, оно двигалось очень медленно, пока не остановилось неподалеку от площадки, где мы со Смердовым после бега обычно переходили к гимнастике. Ни я, ни Смердов и не подумали заметить время. В делах такого рода у нас еще не было опыта.

Пробегая, мы поочередно сталкивались взглядами с каждым находящимся внутри. Тому, что сидел рядом с шофером, было не больше тридцати. Он выглядел как типичный выходец из Средней Азии — с плоским лицом, особой приметой которого была перебитая носовая перегородка. Толстяк — второй пассажир — в тюбетейке запомнился плохо: осталось ощущение избыточного количества серой в полоску материи, пошедшей на широченный, с накладными плечами и карманами модный пиджак.

Пассажиры угрюмо вглядывались в даль пустой набережной — кого-то ждали. Мальчишка-таксист, проработавший, надо полагать, всю ночь, дремал, положив голову на руки, закинутые на руль.