— Андрей Николаевич, вы меня, по-моему, путаете с кем-то. Я вам сказал: завязал! Значит, завязал. Мне сказали, у вас здесь, в Костроме, хорошая обувь, особенно ботинки.— Он метнул невинный взгляд на Войта. Серега нервно зевнул.— Мне как раз ботинки нужны позарез. А в Ленинграде с ними затруднения...

Время от времени то по отдельности, то все вместе Андрей Николаевич, Шатров и Войт выходили за дверь. Я догадывался, что они звонят в Ленинград или здесь же, в соседних кабинетах, проверяют ответы Пирожковского через Тряпкина и его сожительницу.

Когда мы оставались вдвоем, Пирожковский хмурился, я видел, что на душе у него не так спокойно, как он старался представить.

Вернувшись из коридора в очередной раз, Андрей Николаевич и Войт смотрели на него как-то особенно. Павел Ильич сразу что-то заподозрил, замкнулся.

— Позови, пусть войдет,— кивнул Андрей Николаевич Войту.

Размашисто — в скрипучем кожане, рука в кармане широченных с кантом галифе — Войт подошел к двери:

— Пирожковская!

Маленькая, с моложавым лицом женщина, которую я видел в коридоре, вошла в кабинет.

— Скажи ему, Люся,— предложил Андрей Николаевич.

— Пашк!..— Она презрительно цыкнула зубом.— Может, хватит?

Павел Ильич не ответил, Андрей Николаевич махнул рукой:

— Хорошо. Посиди в коридоре.

Люся. Пирожковская вышла, демонстративно передернув плечами.

— Так это, оказывается, ваша сестра... Выходит, и Тряпкин ваш родственник!

— Какой родственник? — Пирожковский вздохнул.— Нашему забору телега...

— Надо все рассказать... Ночевали вы не на вокзале? А где? Устроились хорошо? — Даже я понимал, что все, о чем Андрей Николаевич спрашивает карманника, все наугад, на ощупь.— Ночевали на квартире? А Тряпкин с Люсей? В гостинице? Потом пришли на вокзал?

Кто-то позвал его, он вышел. Вернулся вместе с Шатровым. Тот сразу же молча сел в угол.