Он поманил меня к двери. Здесь нас нельзя было подслушать.

— Слышишь, Малевич...— зашептал он.— Сделай доброе дело: посиди с человеком. Я на минуту. Жена ждет. Договорились ботинки мне покупать. Ничего делать не надо... Мустафина знаешь?

— Видел...

У меня еще стояла перед глазами утренняя сцепа задержания спекулянтов на набережной.

— Вот и хорошо...— Войт просветлел лицом.— Если Мустафин спросит, скажешь: вышел по этому делу,— он кивнул на сидевшего,— сейчас будет.

— Понял.

Войт обернулся к посетителю.

— Побудешь здесь с товарищем, Павел Ильич. Это следователь Малевич.— Он снова обратился ко мне: — Отдохни, пока обстановка позволяет.

Трудно сказать, что Войт имел в виду по поводу обстановки. Кроме шкафа с двухъярусным тяжелым сейфом в кабинете стояли еще два видавших виды, сдвинутых в середину стола и несколько разнокалиберных стульев.

— Как вы здесь работаете? — спросил меня Павел Ильич, когда Войт вышел. Рано обрюзгший, с капризным лицом, в костюме из светлой китайской чесучи, оп сидел на самом краю облезлого стула, стараясь не прислоняться к спинке.— А запах! Нет, вы меня извините...

Кабинет действительно пропах присутственным местом, в котором присутствуют — не спят, не готовят, а если едят, то лишь всухомятку. Источником стойкого этого амбре мог, вероятно, считаться шкаф. В обшарпанном, со сломанной дверцей, узком ящике росссыпью лежали всевозможные бланки, отпоротые, не очень свежие подворотнички, заношенные погоны, петлицы, а кроме того, фибровые жесткие приспособления для чистки пуговиц в количестве, превышавшем их мыслимый расход. За шкафом стояла заряженная салом огромная крысоловка; этот надежный капкан, находившийся постоянно на виду, мог считаться неким символом.

— Ваш товарищ пригласил меня на минуту... Поприсутствовать в качестве понятого,— пояснил Павел Ильич.— Минута эта длится уже больше часа, а мне нездоровится. У меня астма...